…Пришла пора разбираться с глазами. Кошке, Рыбе, Птице достались круглые. А всё равно ничего общего из этого не получилось: Кошка охотится за обоими «родственничками», Птица тоже не прочь полакомиться низшими. И только Рыбе кругляшки без толку – пялится со страху да не видит ничего. Туда ей, дуре, стало быть, и дорога!
…И обратилась во сне Рыба в Птицу, а та засверкала в темноте кошачьим взглядом. Путаюсь, путаюсь, а не могу запутаться – так они стали неотделимы – Рыба, Кошка, Птица…

Дерево, когда умирает, становится Снежным. Раньше с него данью на землю падали листья, иголки, всякие груши-жёлуди. И земля за это держала Дерево на себе, поила своей прозрачной кровью.

Но вот Дерево высохло. Совсем ничего не осталось – бревно сучклявое, а гнить не хочется. А чем земле дань платить за доброту её державную?
И тогда кто-то старенький придумал снег. Сыпанёт его из дырявой кошёлки на лес – все деревья как в весеннем цвету, у всякого есть, что на землю сбросить, за место откупиться.

…Снежное Дерево стояло у самого края дороги. Нехорошо стояло – три машины смялись об его звонкое тело…

Жил-был Надувной Пятак. С помощью него надули 4,7 поколения в государстве, где вода проистекала только из медных труб. За заслуги в области надувательства, а также в связи с круглой датой Пятаку присвоили звание Юбилейного. Планировались всемирные веселья по этому поводу, да чегой-то не получилось.
Все надутые ходят, молчат и вчерашнее пережёвывают.
— Что, не нравлюсь?, –  сказал Надувной Юбилейный. – Вот умру, пропадёте без меня.
Испугались все, прибежали.
— Не умирай, –  говорят, – мы больше не будем. Лучше нарожай нам пятачков, мы с ними нянчиться станем. А то скучно и кушать нечего.
— А радоваться будете?
— Конечно. Ура-а! Вот видишь. Оставайся, ты нас меньше других надуваешь. Вон Рубль как истрепался – совсем вес в обществе потерял. А Червонец? Горы золотые обещал, а выполнить не смог. Даже покраснел от стыда. Оставайся, мы тебя эталоном сделаем.
Пятак не гордый, попросили – не стал умирать. Что он, дурак, что ли: дослужиться до Юбилейного – и в металлолом?! Это для острастки – «умру».
Сейчас в том государстве Надувной Пятак стал главной фигурой. И страсти по нему соизмеряют, и близких за него продают, и жизни не пожалеют за Юбилейного. И ничего. Жалуются, правда, но это больше по привычке. По той самой привычке, с какой без Пятака остаться убоялись.

Жило-было Правительство, которое прикрывалось народом, и Народ, который прикрывался правительством. Как у них это получалось, никто не понимал. До сих пор не понимает. И не поймёт до победы, которая после того, как свершилось, стала неизбежной.

Маленькая Ручка измучилась нелюбовью к ней. Вернее, малым количеством проявлений и отсутствием повального лежбища в ножках у Ручки. (Чтобы по спинам, по спинам – к горизонту, за которым вечная и цветущая молодость).
Эти патефоны, эти мужланы механические!.. Что толку с их зевластости и сложных внутренностей – какую пластинку поставишь, ту и поют. Да и то, после как заведёшь раскрасавчиков. Вон они – в круг встали и пялятся как на пьедестал. Все как один – железяки холодные…
И такая досада забирала Ручку, что начинала она накручивать динаму патефонам. До предела заведёт – аж пружинка взрывом переполняется. Красивое зрелище: патефон скрипит, искрит, хрипит не своим голосом, вот-вот дым из трубы пойдёт, а Ручка: ай, бросьте! И вообще, я к вам за спичками. У вас нет спичек? Как это вы без спичек? Без спичек и такой одинаковый. Ладно, пойду поищу спички в другом месте.
И опять Маленькая Ручка упивается свободой и нелюбовью к себе. Жутко переживает, но вида не подаёт. Копится там чего-то, как грязь под ногтями. Узенькая такая полоска, чёрная…

Плыли они изделека. Как рыбы – по серой с розовым отливом воде. Прошло много лет, чтобы чувствовать реальность происходящего. Две рыбы в розовато-серой воде, два обломка Громкого Берега.
Они молчали, так и не назвавшись друг другу. Зачем рыбе имя? Это правда. Рыба жива не именем. Она плывёт, исполняя своё предназначение в природе. Счастье ли это? Нет, но оно и не нужно проплывающим по жизни рыбам.
Двое в розово-серой воде не испытывали стыда и страха. Громкий Берег остался далеко там, куда нет возврата. Ночь превращалась в день, день растворялся во мгле – странные рыбы не оставляли движения. Кассиопея благословляла их путь.
…Штормом рыб прибило к тому же Громкому Берегу. Морю было безразлично, а в громком населении даже не заметили минутного отсутствия этих двоих.

Привычка к честному дается с трудом. Обман как-то быстрее убеждает и легче приводит в равновесие. Почему не наоборот?

Что делать, чтобы стать заметным? Подрасти. А если не терпится? Громче кричать и выше подпрыгивать.

Жил-был Уровень. Плоский, деревянный и безропотный. Где положат, там и лежит. А при этом еще о себе в неопределенно-категорическом тоне: «Положено!»
И в этой липовой деревяшке, представьте, сохранилась капля совести. Шустрая такая, как напоследок. Ни покачнись при ней, ни покобенься — тут же западает заполошная, и уж Уровню неудобно становится, неловко как-то. Будто не оправдывает он в положении своих функций. А эти — подозрительные такие:
двадцать раз на одно место назначат, пока совесть не успокоится. А заснет капля, вроде и не нужен стал — убирают, перебрасывают.
Словом, все беды от проклятой капли. И решился тогда Уровень на нехорошее дело: изловчился как-то и шмяк покрепче об пол! Конечно, от такого усердия всякая совесть повылетит.
«Наконец-то», — вздохнул прямоугольный Уровень. Ну, теперь он на любом месте — орел без всяких противопоказаний!.. А получилось наоборот. Задвинули деревягу в темный угол и не беспокоили больше никогда. Как будто самого ценного в нем и было — эта распоследняя капля совести.

… И получается, что каждый человек на Земле — раб. Свободны только бессознательные, да гений в минуту озаренья, да герой в свой смертный миг.
 Но близок к свободе тот, кого не смог остановить страх.
       Или наоборот: свобода — это подчинение инстинктам?
      Скорее так: две свободы — духа и плоти. И каждый волен выбирать.
       Оставаясь в рабстве...